Ферапонтов монастырь фрески дионисия

Фрески Дионисия

СОБОР РОЖДЕСТВА БОГОРОДИЦЫ

Собор Рождества Богородицы возвели в 1490 году на том месте, которое освятил ещё преподобный Ферапонт для деревянной церкви 1408 года. Строительство на Севере каменных храмов было по тем временам делом необычным. Даже в Кирилловом монастыре — более известном и богатом — только через семь лет смогли построить каменный Успенский собор. Впервые строительство из кирпича началось на Севере в Спасо-Каменном монастыре на острове Кубенского озера. Следующим стал собор Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря. Декор его и строительные приёмы указывают на то, что зодчими были, скорее всего, ростовские мастера.

По своему типу храм является традиционным для московской архитектуры: крестово-купольный, четырехстолпный, кубического типа, трехапсидный. Под скатной кровлей укрыты закомары и барабан несохранившейся главки над приделом святителя Николая Мирликийского. Собор имел звонницу, остатки которой стали частью северной паперти. Фасады и барабан украшены кирпичным узорочьем.

“Подписал” храм прославленный древнерусский мастер Дионисий с сыновьями. Его авторство подтверждается автографом иконописца на северной стене церкви. Там указывается, что началась роспись 6 августа 7010 лета (1502-й год), а завершена 8 сентября, к храмовому празднику. “А писцы Дионисий иконник со своими чады”.

Интерьер собора Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря. Фото начала XX века

Фрески покрывают всю внутреннюю поверхность храма общей площадью около 800 квадратных метров, они сохранились вполне. Утрачены лишь некоторые фрагменты из-за растески окон и перестройки иконостаса. Стенопись собора сделала Ферапонтов монастырь всемирно известным. Это единственный в стране памятник, в котором фрески начала XVI века уцелели в авторском исполнении почти в полном объеме. Поновления, сделанные в середине ХVIII века, коснулись в основном росписей худшей сохранности.

Дионисий писал в смешанной технике — фрески (по влажному грунту) и темперы. Для изготовления красок он, как гласит предание, частично использовал разноцветные минералы, находящиеся в окрестностях Ферапонтова монастыря в виде россыпей.

Основная схема росписей традиционна: в куполе изображен Господь Вседержитель с архангелами и праотцами, в парусах — евангелисты, в сводах — евангельские сюжеты, на западной стене — Страшный суд, на столбах — воины-мученики и святители, внизу над орнаментальными пеленами — семь Вселенских Соборов, в алтаре — Богоматерь с Богомладенцем на престоле, в жертвеннике — Предтеча и Креститель Господень Иоанн, в диаконнике (он же южный придел) — Николай Чудотворец.

Святитель Николай Чудотворец. Конха южного придела собора Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря.

Особое место среди росписей Ферапонтова монастыря занимает “Акафист Богородице” — живописная интерпретация хвалебного песнопения, состоящего из 25 песен. У Дионисия нашли своё отражение все песнопения. Мастер расположил сцены акафиста третьим ярусом росписей по всему периметру собора. Дионисий создал одно из самых совершенных воплощений акафиста в живописи.

Цикл начинается на восточных столбах четырьмя сценами Благовещения, передающими первые четыре песни Акафиста. Затем сцены переходят на грани западных столбов, обращенные к центру храма («Целование Марии и Елизаветы», «Сомнение Иосифа», «Поклонение пастырей», «Путешествие волхвов»). Продолжение темы Рождества Христова переходит на юго-западные своды («Возвращение волхвов», «Бегство в Египет»), с 16 песни (кондак 9-й «Всякое естество ангельское удивися…») на южной стене, сцены по западным граням столбов переходят на северную стену (начиная с 7 кондака – «Сретение»). Использование поверхностей столбов, а не только южной и северной стен для сцен Акафиста, не имеет аналогий ни в росписях русских церквей, ни церквей вне России. Такое расположение очень важно композиционно: художник наполнил весь храм сценами песнопений. Они “звучат” и по стенам, и в центре храма на столбах, и на сводах в северных и южных углах собора.

Акафист Богородице, икос 3. «Целование Елисаветы» (встреча Марии и Елисаветы)

Песни Акафиста у Дионисия по содержанию повествовательных частей подразделяются на две половины – связанные с евангельской историей (первые 12 песен) и содержащие рассуждения и славословия (последующие 12).

Акафистный цикл связан с основными росписями храма, посвященного прославлению Богородицы, её Похвале, куда входят такие композиции, как Покров, Собор Богородицы («Что Ти принесем») и «О Тебе радуется, благодатная, всякая тварь». Последние, как и Акафист, написаны на слова песнопений.

ФРЕСКА ДИОНИСИЯ В УСЫПАЛЬНИЦЕ ПРЕПОДОБНОГО МАРТИНИАНА

Кроме росписи всей внутренней поверхности храма Рождества Богородицы Дионисий в том же 1502 г. частично украсил фресками две наружные стены собора ¾ западную и южную. Портальная роспись западной стены посвящена храмовому празднику Рождества Богородицы. О ней написано немало. Гораздо меньше внимания уделялось исследователями наружной фреске южной стены у погребения одного из основателей Ферапонтова монастыря преподобного Мартиниана. В XVII в. фреска попала в интерьер церкви-усыпальницы, пристроенной к собору, и находится в нише ее северной стены.

Погребение чудотворца Мартиниана оказалось тем логическим центром, вокруг которого складывалось каменное строительство монастыря. Мартиниан почил в 1483 г. на 76-м году от рождения, его погребли у южной стены тогда еще деревянной церкви Рождества Богородицы, возведенной самим преподобным в 1465 г. В 1490 г. его ученик и сомолитвенник архиепископ Ростовский Иоасаф (Оболенский) на месте деревянной церкви построил первый каменный собор, не потревожив при этом захоронение. Тот факт, что погребение оказалось не под собором, а снаружи, говорит о том, что почитание прп. Мартиниана уже тогда было значительным, и это предполагалось засвидетельствовать отдельной усыпальницей, по примеру усыпальницы преподобного Кирилла Белозерского. Нет точных сведений, какой была первоначальная усыпальница, по-видимому, деревянной. И. И. Бриллиантов предположил, что после возведения собора была поставлена часовня. Наличие ее подтверждается существованием деревянной раки, устроенной ранее постройки церкви Мартиниана в 1640–1641 гг. Рака датируется примерно 1570 г. От нее сохранилась одна панель, она составила восточную сторону более поздней золоченой деревянной резной раки 1646 г., которая стала частью убранства каменной церкви.

Золочёная деревянная резная рака преподобного Мартиниана. Фреска Дионисия над погребением. Фото 1980-е годы.

Можно предположить, что первоначальная усыпальница на месте существующей церкви была возведена до канонизации игумена. Основанием этому могут служить описанные в житии исцеления у гробницы Мартиниана, где служились молебны до соборов 1549–1551 гг., правда, не игумену, а Богородице. В Житии, составленном в середине XVI в. иноком Ферапонтова монастыря Матфеем, упоминалась не только гробница, но и рака (в рассказе о 10-м чуде исцеления юноши Стефана от проказы). Чудо произошло в то время, когда игумен Гурий находился в Москве со списком девяти чудес и узнал о десятом чуде по возвращении в монастырь. Строитель собора Рождества Богородицы архиепископ Ростовский Иоасаф мог сам устроить усыпальницу своему прославленному учителю. Небезынтересно в этом смысле мнение, высказанное автору художником Н.В. Гусевым, копировавшим фрески собора в течение 35-ти лет, о том, что фреска над погребением преподобного Мартиниана создавалась для интерьера, поскольку писалась более темными красками, в отличие от наружной портальной.

По сравнению с росписью собора эта роспись имеет очень большие утраты. Несмотря на плохую сохранность композиции, ее можно определить как “Богоматерь Печерская с предстоящими архангелами Михаилом и Гавриилом, святителем Николаем Чудотворцем и коленопреклоненными преподобными Ферапонтом и Мартинианом”. Все фигуры обращены к центральному образу Богородицы, полностью утраченному. В лучшей сохранности фигуры архангелов и стоящего за архангелом Гавриилом святителя Николая. Фигуры припадающих Ферапонта и Мартиниана утрачены почти наполовину.

Размер фрески по ширине точно соответствует длине раки (231 см), то есть размеру гроба святого. В XVII в. при строительстве церкви-усыпальницы фреской в какой-то степени пренебрегли, поскольку ее левый верхний край оказался выше края свода ниши, а за правой частью композиции осталось широкое поле. Фреску не забеливали долгое время, монастырские описи 1763 и 1747 гг. ее упоминают. В XIX в. начались значительные переделки в связи с пристройкой в 1836–1838 гг. трапезы с западной стороны. Тогда же была выполнена стенопись четверика и трапезы. Во время этих работ сильно пострадала надгробная фреска Дионисия: была стесана выступавшая часть композиции (пилястра собора) и сделана поверх грунта новая роспись. Древняя фреска оказалась скрыта слоем цемента и записью, иной по содержанию, которая изображала “Преставление Мартиниана”.

В 1928 г. фреску Дионисия раскрыл от загрязнения и цемента реставратор П.И. Юкин. Композиция оказалась сильно поврежденной: кроме утраты ее центральной части, на ликах святых стерты пробела и некоторые другие верхние слои росписи. Подтверждение того, что центральной фигурой была Богоматерь с Младенцем, найдено в архиве исследователем М.Г. Малкиным в описи начала XVIII в.: «Над ракою образ Пречистые Богородицы Печерские, по сторонам образы архангелов Михаила и Гавриила, святителя Николая в молении, преподобных Ферапонта и Мартиниана, писаны стенным писмом». Другой исследователь В.Д. Сарабьянов нашел упоминание об этой фреске в описях 1747, 1751, 1763 и 1767 гг. и не встретил его в последующих описях XVIII в., предположив, что фреска к тому времени была уже забелена.

Автору первой книги о фресках Ферапонтова монастыря В.Т. Георгиевскому эта композиция осталась неизвестной, так как она была раскрыта П.И. Юкиным значительно позже публикации Георгиевского. В научный оборот стенопись церкви-усыпальницы была введена Н.М. Чернышевым, который датировал ее временем росписи собора. В искусствоведческой литературе высказывались разные мнения о характере композиции и степени мастерства ее автора. Например, Г.В. Попов полагал, что фреска написана без участия Дионисия, а М.Г. Малкин отнес ее к руке “непоследнего мастера” его артели.

Следуя исторической логике, можно утверждать, что стенопись в нише церкви преподобного Мартиниана выполнялась самим Дионисием в силу особой важности данного места, поскольку она украшала погребение весьма почитаемого игумена, “хозяина” монастыря, выражаясь образно, “правопреемника” славы основателя обители преподобного Ферапонта. Напомним, что мощи чудотворца Ферапонта находятся в Лужецком Можайском монастыре, где он упокоился в 1426 г., а белозерскую его обитель стали именовать Мартиниановой обителью.

Если рассматривать композицию в церкви-усыпальнице не в отрыве от остальной стенописи, то кроме украшения места, где покоятся под спудом мощи одного из основателей монастыря, она продолжила (скорее завершила) раскрытие общего замысла росписи собора Рождества Богородицы. Как и портальная фреска, одновременно с которой она выполнялась в конце росписи собора, стенопись усыпальницы явилась замыкающим звеном единого художественного воплощения идеи предстательства. Если на портале собора главным выделено в верхнем регистре росписи предстояние Спасителю, то на южной стене храма это продолжилось предстоянием Богородице. Причем, асимметричность числа фигур Деисуса портальной фрески уравновесилась в сочетании с асимметрией предстоящих Богородице на южной стене. Исходя из этого, кажется неубедительным предположение, что четвертой фигурой слева в Деисусе является святитель Николай, тем более с нетрадиционной для него стороны ¾ одесную Спасителя. Следуя логике единства наружных фресок, можно предположить, что, помещая изображение архиепископа Мирликийского Николая на фреске в усыпальнице, Дионисий на портале поместил не его, а парного ему святого. Так, в иконостасе собора иконе святителя Николая соответствовала икона апостола и евангелиста Иоанна Богослова.

Узнаваемость четвертого святого на портале усложнилась тем, что его фигура также сильно пострадала от переделок, как и фреска в усыпальнице. В XVIII в. кровля паперти была опущена, и ее стропила были врублены в стенопись верхнего регистра портала. До реставрационных работ фигура не была видна полностью, она оставалась выше подвесного потолка. О том, какой святой изображен в Деисусе портала, высказывались различные предположения. Монастырская опись 1747 г. упоминает эту композицию: «В паперти над церковными западными дверьми образ Спасов Вседержителев. По сторонам Спасова образа писано стенным письмом образы пресв[ятыя] Богородицы, Иоанна Предтечи, архангелов Михаила и Гавриила и образы апостольские, да образы Рождества Богородицы» [выделено нами ¾ Е.С.] Третьей парой Дионисий, как и в Деисусе иконостаса, изобразил апостолов Петра и Павла, четвертой непарной фигурой одесную Спасителя вероятнее всего является апостол Иоанн Богослов ¾ соименный святой строителя собора архиепископа Ростовского Иоасафа (в миру князя Иоанна Оболенского).

Возвращаясь к фреске в усыпальнице, следует отметить, что изображение Николая Чудотворца на южной стене неслучайно, так как эта стена является общей с Никольским приделом (особенность, замеченная многими исследователями). Следует подчеркнуть и “обратную” связь придела с церковью преподобного Мартиниана. На южной стене придела есть композиция “Перенесение мощей Николая Чудотворца”, где изображена большая рака святителя Николая. Под этой фреской снаружи, то есть в интерьере церкви-усыпальницы находится рака прп. Мартиниана. Взаимосвязь композиций усиливается архитектурной деталью ¾ окном из собора в церковь, которое, как известно, имело и символическое прочтение. Вертикальная линия от окна, являющегося связующим звеном собора и церкви, приходится на край композиции со стороны фигуры святителя Николая.

Если в приделе все композиции раскрывают “земные” деяния Николая Чудотворца, то на наружной фреске изображено его “небесное” предстательство. Здесь подчеркивается преемственность от архиепископа Николая к игумену Мартиниану. Николай Мирликийский ¾ великий устроитель и пастырь, и это созвучно деяниям преподобного Мартиниана ¾ строителя Ферапонтова монастыря и чтимого пастыря. Святой Мартиниан был духовным наставником таких известных деятелей, как преподобный Кассиан Грек, блаженный Галактион Белозерский, епископ Пермский Филофей и упоминавшийся архиепископ Ростовский Иоасаф ¾ строитель собора Рождества Богородицы и заказчик фресок Дионисия.

Фрески Дионисия в Никольском приделе красочно изображают заступничество святителя Николая за неправедно осужденных (композиции “Избавление трех мужей от казни”, “Явление трем воеводам в темнице”, “Явление святителя Николая царю Константину” и “Явление святителя Николая епарху Евлавию”). Аналогичные примеры мы встречаем в Житии преподобного Мартиниана. Достаточно вспомнить его неустрашимость при защите боярина от опалы Великого князя Василия II Темного. Великий князь, избрав преподобного своим духовным отцом, призвал его на игуменство в Троице-Сергиев монастырь, откуда он впоследствии вернулся в Ферапонтову обитель. Однажды Василий II захотел вернуть боярина, бежавшего к тверскому князю, и послал к нему преподобного Мартиниана. Заручившись обещаниями, боярин вернулся, но был схвачен и заключен в темницу. Узнав об этом, игумен Мартиниан тотчас верхом на лошади прискакал в Москву, явился к государю и обличил его с гневом, сняв свое благословение на нем и на его княжении. Князь хорошо помнил, чем обернулась потеря благословения его былым соперником Димитрием Шемякой и “убоялся Бога”. Он тотчас снял опалу с боярина и отправился в Троицкий монастырь с покаянием. Игумен Мартиниан с почестями встретил и благословил своего духовного сына, и сам у него прощение просил за дерзновение, показав пример незлобивости и смирения.

Композиция “Преставление святителя Николая” находится на южном алтарном столпе собора напротив “Перенесения мощей Николая Мирликийского”. Она является единственным в стенописи храма изображением успения, что указывает на связь обеих композиций с усыпальницей за стеной. Мы не видим “неземной” жизни Николы в недрах собора, а видим вне его, в ином мире, в небесном предстательстве. Таким образом, цикл фресок Никольского придела завершается в церкви прп. Мартиниана предстательством Николая Чудотворца перед Богородицей.

Мысль о взаимосвязи наружных фресок собора поддерживается не только предстоящими, но и коленопреклоненными фигурами преподобных Мартиниана и Ферапонта на южной стене ¾ соответственно преподобным Иоанну Дамаскину и Косме Маюмскому в тимпане дверной арки портала, где они изображены Дионисием припадающими к Богоматери “Знамение”.

В обеих наружных росписях собора встречаются фигуры архангелов Михаила и Гавриила. В церкви Мартиниана изображение архангела Михаила имеет дополнительный смысл. Это соименный святой преподобного Мартиниана в миру и в схиме. Сам преподобный изображен у ног архангела Михаила, над его главой почти стертая надпись, которую можно прочитать как “МАРТИНИАН”. Изображение погребенного на стенописи было естественным и традиционным, если гробница замуровывалась в полу или в стене храма. Если бы не это обстоятельство, то в левой части композиции должен был бы изображаться первоначальник обители преподобный Ферапонт (его изображение напротив). Основатели монастыря изображены без нимбов (у правой фигуры глава не сохранилась), поскольку канонизация преподобных Ферапонта и Мартиниана произошла между 1547 и 1549 гг., то есть почти через 50 лет после росписи собора. Но Дионисий, опережая свое время, оставляет нам их образы.

Труднее всего, пожалуй, писать о том удивительном чуде, которое сохранилось в Ферапонтовом монастыре к ХХI веку — о фресках Дионисия. Исследований на эту тему составлено немало, но о самом иконописце известно немногое. Обнаруженные в последние годы монастырские синодики (поминальные книги) с записями рода Дионисия не дают достаточных оснований для суждений о его происхождении. Остается неизвестным, когда и где он родился, когда умер и где погребен.

По отзывам современников Дионисия, уже в 1470-х годах он считался самым знаменитым среди русских иконописцев. Работы его ценились очень дорого. Так, Коломенский владыка Вассиан (Топорков) дал по себе на поминовение в Иосифо-Волоколамский монастырь три иконы Дионисия, и во вкладной книге монастыря было вписано, что поминать следует, “доколе монастырь Пречистыя стоит”.

Первое упоминание об одной из ранних работ Дионисия содержится в летописном своде, составленном в Москве при Великом князе Иоанне III. В нём под 1477 годом помещено “Сказание о Пафнутии Боровском”, где сообщается о построенном преподобным храме и о “чудной” его росписи. Однако имена мастеров великокняжеским летописцем опущены. На авторство старца Митрофана и Дионисия указал архиепископ Ростовский Вассиан (Санин) в житии преподобного Пафнутия Боровского, которое он составил. Поименовав иконописцев, он дал им высочайшую оценку, назвав “пресловущими [прославленными] тогда паче всех в таковом деле”. Читать далее >>>

Ферапонтов Белозерский Рождества Богородицы мужской монастырь основан на рубеже XIV –XV веков, в период расширения политического влияния Московского великого княжества, около 400 лет был одним из видных культурных и религиозных просветительных центров в Белозерском крае.

История Ферапонтова монастыря в некоторых узловых моментах соприкасается с важными историческими событиями эпохи становления Русского централизованного государства, тесно связана с основными историческими событиями, происходившими в Москве в XV – XVII веках: пленением и ослеплением великого князя Василия II Темного, утверждением власти первого «государя всея Руси» Ивана III, рождением и правлением первого русского царя Ивана IV, становлением династии Романовых, ссылкой патриарха Никона.

Традиционно за дату основания Ферапонтова монастыря принимается 1398 г. В это время на холме между двух озер, Бородаевским и Паским, отдельно поселяется сподвижник преподобного Кирилла Белозерского Ферапонт. Спустя несколько лет, подчинившись настоянию белозерского князя Андрея Дмитриевича Ферапонт ушел под Москву, в Можайск, и основал второй свой монастырь – Лужецкий.

Ферапонтов монастырь приобретает широкую известность благодаря деятельности ученика Кирилла Белозерского преподобного Мартиниана, духовника Василия II, бывшего в 1447 – 1455 гг. игуменом Троице-Сергиева монастыря.

Во второй половине XV – начале XVI века Ферапонтов монастырь стал значительным духовным, культурным и идеологическим центром Белозерья, одним из знаменитых заволжских монастырей, чьи старцы оказывали серьезное влияние на политику Москвы.

Наряду с Кирилло-Белозерским монастырем он становится традиционным местом поклонения и вкладов многих представителей русской феодальной знати (Андрей и Михаил Можайские, Василий III, Иван IV и другие). Из его стен на рубеже XV – XVI вв. вышли видные иерархи русской церкви, активно участвовавшие во внутренней жизни страны — архиепископ Ростовский и Ярославский Иоасаф (Оболенский), епископ Пермский и Вологодский Филофей, епископ Суздальский Ферапонт.

В то же время сюда ссылали крупных церковных деятелей, боровшихся за приоритет церковной власти в государстве (митрополит Спиридон-Савва, патриарх Никон). Здесь работали книгописцы Мартиниан, Спиридон, Филофей, Паисий, Матфей, Ефросин, иконописец Дионисий.

Все XVI столетие является периодом расцвета монастыря. Об этом свидетельствуют сохранившиеся вкладные и жалованные грамоты светских и духовных властей, прежде всего Ивана IV. В монастырь на богомолье приезжают Василий III и Елена Глинская, Иван IV. Вкладная книга монастыря, начатая в 1534 г., называет среди вкладчиков «князей Старицких, Кубенских, Лыковых, Бельских, Шуйских, Воротынских … Годуновых, Шереметевых» и других. Здесь же упоминаются владыки Сибирские, Ростовские, Вологодские, Белозерские, Новгородские.

С обретением мощей преподобного Мартиниана и последующей его канонизацией возрастает внимание к монастырю, способствующее росту вкладов и доходов.

Богатейшему вотчиннику Белозерья – Ферапонтову монастырю в начале XVII в. принадлежало несколько сел, около 60 деревень, 100 пустошей, более 300 крестьян.

В 1490 году с постройки ростовскими мастерами первого каменного храма Белозерья, собора Рождества Богородицы, началось формирование каменного ансамбля Ферапонтова монастыря XV – XVII вв.

В XVI в. в монастыре строятся монументальные церковь Благовещения с трапезной, казенная палата, служебные постройки — каменное сушило, гоственная палата, поваренная палата. Оправившись после литовского разорения, в середине XVII в. монастырь возводит надвратные церкви на Святых вратах, церковь Мартиниана, колокольню.

В 1798 году Ферапонтов монастырь был упразднен указом Синода.

В XIX в., в приходской период, сузившуюся монастырскую территорию обнесли каменной оградой.

В 1904 году монастырь был возобновлен как женский, закрыт вновь в 1924.

Ансамбль Ферапонтова монастыря

Комплекс памятников Ферапонтова монастыря с росписью Дионисия является редким образцом сохранности и стилевого единства русского северного монастырского ансамбля XV – XVII веков, раскрывающего типичные особенности архитектуры времени формирования Русского централизованного государства. Ансамбль Ферапонтова монастыря – яркий пример гармоничного единения с практически не изменившимся с XVII века естественным окружающим ландшафтом, подчеркивающим особый духовный строй северного монашества, в то же время раскрывающим особенности хозяйственного уклада северного крестьянства.

Здания монастыря, пожалуй, единственные на Русском Севере, сохранили все характерные особенности декора и интерьеров.

В комплекс памятников Ферапонтова монастыря входят

Собор Рождества Богородицы. 1490 год

Церковь Благовещения с трапезной палатой. 1530 – 1531 годы

Казенная палата. 1530 годы

Церковь преподобного Мартиниана. 1641 год

Дионисий

В этой связи – поистине бесценен дошедший до нас в уникальной сохранности и почти в первозданном виде полный цикл фресок собора Рождества Богородицы в Ферапонтова монастыря (1502), который расположен в 570 км. к северу от Москвы (ныне Вологодская обл.).

Имя современника знаменитых творцов эпохи Возрождения Микеланджело и Леонардо да Винчи стоит в ряду великих русских иконописцев – Феофана Грека и преподобного Андрея Рублёва. Творчество Дионисия, это «изобразительный апофеоз русской святости, как оно сложилось в соответствии с заветами преподобного Сергия Радонежского». Дионисий вместе с Феофаном Греком и преподобным Андреем Рублёвым олицетворяет Золотой век иконописи (XIV-XVвв.) — время необычайного расцвета богословской мысли, явленной на Руси в совершенстве художественного творчества. Их произведения – вершина «богословия в красках», явление поистине уникальное и неповторимое. Их творчество стоит особняком не только в русской, но и мировой художественной культуре. Именно Дионисий в своих произведениях в полной мере раскрыл духовную связь человека с Богом. Человек и мир, преображённый действием Божественнного света, в иконописании после Дионисия никогда уже не были воплощены с такой духовной мощью, силой художественного совершенства.

Фрески Ферапонтова монастыря

Фрески Дионисия в соборе Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря – единственный в России памятник с полным циклом росписей, сохранившихся в первозданном виде от полутысячелетнего периода XI-XV вв. русской средневековой культуры. Уже по этой причине они имеют уникальное значение, несравненно возрастающее из-за авторства гениального мастера, которого его современники называли «мудрым», «пресловущим паче всех в таковом деле», «началохудожником живописания» на Руси. Площадь фресковой живописи составляет около 700 кв.м. и включает в себя порядка трехсот композиций художника. Фрески Ферапонтова монастыря занесены в Список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО, включены в Государственный свод особо ценных объектов культурного наследия народов России. Изысканная колористическая гамма, тончайшие переходы тонов и цветов в живописи Дионисия по праву дают

основание считать его величайшим художником и колористом. Но именно эти достоинства никогда не поддавались целостному изучению и детальному рассматриванию в стенах собора Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря.

Малодоступность из-за удалённости от столицы и из-за проблемы сохранности древних фресок, требующих создания для них в стенах собора особого микроклимата и температурного режима, никогда ранее не позволяла приблизиться столь сокровенно к каждой композиции мастера. Долгая жизнь уникального памятника требует сегодня беречь и сохранять его. И ещё не так давно эта проблема становилась едва ли не главным препятствием для изучения фресок.

Фотооткрытие XXI века

на смысловых и художественных акцентах каждой композиции. Дионисий в проекте открывается в той степени приближения к оригиналу, как его никогда не могли видеть даже специалисты.

Духовное пространство Руси немыслимо без православных монастырей Русского Севера. Паломничая от Троице-Сергиевой Лавры до островных монастырей Ладожского озера и Белого моря, не обойти Белозерского края – Русской Фиваиды на севере. Русский писатель и историк Андрей Муравьёв писал: «Преподобный Сергий стоит во главе всех на южном краю сей чудной области и посылает внутрь её своих учеников и собеседников, а преподобный Кирилл, на другом её краю, приемлет новых пришельцев и расселяет обители окрест себя, закидывая свои пустынные мрежи даже до Белого моря и на острова Соловецкие». На этой земле, облагороженной с конца XIV столетия множеством основанных здесь православных обителей, стоит и Ферапонтов монастырь, слава которого приумножилась и до сего дня притягивает внимание всего мира благодаря фресковым росписям собора Рождества Богородицы, созданным великим русским иконописцем второй половины XV века Дионисием.

На протяжении пяти веков большая часть монументальных работ выдающихся художников эпохи исихазма, давшей небывалый расцвет иконописи на Руси – Феофана Грека, Даниила Чёрного, преподобного Андрея Рублёва, Дионисия, – погибла. Но фрески Ферапонтова монастыря уцелели и донесли до наших дней тончайшую красоту православной культуры XV столетия, которая так и осталась недосягаемым идеалом. Впоследствии этот дионисиевский труд станет камнем преткновения для многих. Будут подражать стилю, пытаться воспроизвести его композиции, вплоть до буквального копирования, но никому уже не удастся передать этот особый, явленный в творчестве Дионисия свет, преображающий бесконечную многокрасочность мира. Потрясающий по мощи и глубине богословской мысли цикл фресковых росписей храма Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре поражает воображение тех, кто соприкасается с этим творением.

Изучение фресок, принадлежность которых кисти Дионисия стала открытием в начале XX века, совпало со временем, когда разбрасывали камни (ср.: Еккл. 3,5), стоявшие во главе угла в эпоху расцвета Святой Руси. Иконописный канон поэтому интерпретировался как «единообразие приёмов»; видение художником красоты мира, приобщённого славе Божией, воспринималось как «эстетика в красках»; отсутствие внешней динамики, характерное для молитвенного предстояния, – как «недостаток» или черты церемониальной «парадности и торжественности»; светоносный центр – образ Фаворского света в дионисиевских композициях – называли «пустым центром»; а обратную перспективу, связанную с религиозным восприятием мира, пытались подчинить системе виртуальных геометрических расчётов, разрушавших не только цельность восприятия композиций, но и духовное их содержание.

…Дионисий выстраивал свою жизнь, как и большинство его соотечественников, соизмеряя её с Евангелием. В последние годы мы ощущаем, что, подобно «блудному сыну», устав питаться суррогатом чуждых России учений, наш народ, имеющий тысячелетнюю христианскую историю, возвращается к своим истокам. И единственный путь, на котором современному человеку, далёкому от напряжённой богословской мысли XV столетия, возможно приблизиться к постижению смысла созданных художником произведений, – обращение к корневым основам православной традиции: в ней подлинный источник творческого вдохновения великого мастера.

Смею надеяться, что проект «Свет Фресок Дионисия – миру» откроет возможность, долгие годы бывшую преимуществом узкого круга специалистов, увидеть ферапонтовские фрески в достаточно полном объёме и отнестись к этому светильнику нашей духовной культуры, зажжённому пятьсот лет назад верой и талантом Дионисия, вдумчиво и неспешно.

Фрагмент «Слова. » Юрия Холдина из альбома «Сквозь пелену пяти веков: сокровенная встреча с фресками Дионисия Мудрого». — М., 2002.

О Дионисии и его времени

Фрагмент статьи из проспекта-каталога «Фрески Руси. Дионисий.

Золотой век иконописи, XIV-XV вв.»

Фонд «Фрески Руси». – 2006.

Неповторимый дух и неземное великолепие древнерусской фресковой иконописи поражает воображение всех, кто попадает в собор Рождества Богородицы Ферапонтова монастыря, расположенного в 570 километрах к северу от Москвы. Западноевропейские художники, приезжающие посмотреть на это чудо, не тронутое веками и словно заново воссиявшее для мира в последние годы, не перестают удивляться: почему же мы, русские, до сих пор не можем, обернувшись к своему прошлому, понять и по достоинству оценить, каким бесценным сокровищем обладаем. Воистину – «не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем» (Мф. 13,57).

Данилова Е.В., искусствовед, соавтор проекта «Свет фресок Дионисия — миру»

Фрески, принадлежащие кисти великого русского иконописца XV века Дионисия, – высочайшее по степени развития и по самобытности явление нашей национальной культуры. Они увенчивают собой эпоху небывалого расцвета искусства на Руси XIV–XV веков, справедливо называемую Золотым веком иконописи. Творчество Дионисия и его великих предшественников Феофана Грека и преподобного Андрея Рублёва раскрыло поразительную высоту духовной жизни Руси того времени, позволив в полной мере рассматривать иконописание как особый образ выражения богословской мысли, воплощённой, по определению Л.А.Успенского, в «эстетических категориях». Не случайно князь Е.Н.Трубецкой в начале ХХ века называет иконописцев духовидцами, воплотившими в образах то, что на благодатной высоте подвижнической жизни наполняло их душу, раскрывшими своё «умозрение в красках».

Дошедшие до нас фрески Дионисия – это вершина его творчества, работа, несущая нам сквозь время невечерний свет жизни в её евангельской перспективе, жизни, которая «была свет человеков» (Ин. 1, 4). У Дионисия мы находим раскрытие тех православных идей, которые более тысячелетия развивались и искали своего выражения в христианском мире. «На русской почве особенно проявился практический характер того, что было в центре византийского богословия того периода» (Л. А. Успенский). Именно Дионисий с не превзойдённым совершенством развил тот «язык», который способен зримо воплотить духовный опыт, с трудом поддающийся словесному выражению.

О Дионисии (ок. 1430-х – после 1502) нам известно больше, чем о его великих предшественниках, и всё же мы располагаем лишь отдельными фактами его биографии, известными по скудным источникам того времени: летописным упоминаниям о его работах и литературным фрагментам, касающимся его жизни. Нам не суждено уже доподлинно знать, когда и где Дионисий родился, у кого учился иконописному мастерству, какому принадлежал роду, когда умер, где покоятся его останки. Всё это сокрыто от нас под толщей пяти столетий. Но удивительный Промысл виден в том, что не сокрылся от нас, пробивающийся из «тьмы» времён, из глубины веков свет ферапонтовского шедевра, к которому художник, без сомнения, шёл всей своей жизнью.

Творчество Дионисия получает широкую известность с конца 60–х годов XV века, современники оценивают его как не превзойдённого мастера эпохи. Он возглавляет иконописную артель, слава которой привлекает немалое число учеников. Будучи мирянином, имея семью, сыновей-художников, он работает преимущественно в стенах монастырских обителей. Его творчество вызывает восхищение в среде духовенства. Выдающиеся духовные наставники того времени, с которыми он был близок, с чрезвычайной почтительностью относятся к его мудрости и таланту. Вассиан (Санин), архиепископ Ростовский, составитель «Жития преподобного Пафнутия Боровского», называет мастеров, расписывавших собор Рождества Богородицы в Пафнутьевом Боровском монастыре (самую раннюю из известных работ художника), – старца Митрофана и Дионисия «пресловущими тогда паче всех в таковом деле». Как к «возлюбленному и духовному брату», «началохудожнику живописания божественных и честных икон» обращается к нему преподобный Иосиф Волоцкий в «Послании иконописцу». Ещё современники, называя Дионисия мудрым, определили суть его духовных дарований: главная черта его личности раскрылась на пути познания Того, Кто «вся премудростию сотворил» (Пс. 103, 24).

В 1481 году Дионисий работал над фресками и иконостасом Успенского собора Московского Кремля и приблизительно в то же время по заказу угличского князя Андрея Васильевича им написан деисус для Спасо-Каменного монастыря. После 1486 года в Иосифо-Волоколамском монастыре Дионисий с сыновьями Владимиром и Феодосием расписывали Успенский собор и создавали иконы для иконостаса нескольких церквей. Точное время работы над фресками церкви Спаса в Чигасовом монастыре неизвестно: церковь начали строить в 1483 году, а в 1547-м она рухнула во время Московского пожара. Иконы из Павло-Обнорского монастыря, оставшиеся от трехъярусного иконостаса («Спас в силах», «Распятие» и «Уверение Фомы»), датируются 1499/1500 годами. Большая часть упомянутых работ этого периода, известных по историческим источникам, не дошла до нашего времени. Сохранилось лишь небольшое число икон его письма. Среди них: копия греческой «Одигитрии» московской церкви Вознесения, ещё один образ «Одигитрии», «Сошествие во ад» и другие иконы из иконостаса церкви Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре (ок. 1502). Наиболее известны из икон, приписываемых Дионисию или стилистически близкие к работам художников его круга: житийные иконы «Димитрий Прилуцкий» из Спасо-Прилуцкого монастыря под Вологдой, «Митрополит Петр» и «Митрополит Алексий» из Успенского собора Московского Кремля.

Зрелость иконопица Дионисия совпала с окончательным освобождением Руси от татаро-монгольского ига 1480 году. Именно в это время особенно интенсивно возрождается русское религиозное самосознание. Объединение духовных сил общества происходит вокруг основаных учениками преподобного Сергия Радонежского монастырей, давая благодатный импульс для небывалого расцвета святости.

В то же время – в годы правления Иоанна III(1462–1505) – продолжается процесс объединения вокруг Московского княжества разрозненных русских земель. Осознавая себя наследником церковно-государственных традиций Византии, Великий Князь принимает титул «самодержца». Политическому укреплению и расцвету духовных сил Руси, ставшей после падения Константинополя в 1453 году главным оплотом Православия, сопутствует возникновение в русской религиозной мысли интереса к идее о переходе исторической роли хранителя непреходящей Истины Православия к Москве – Третьему Риму. Как замечают историки, существует прямая связь взлёта религиозного искусства, олицетворённого прежде всего творчеством Дионисия, с вызреванием идеи Москвы – Третьего Рима, «ибо укреплению духовному особенно способствуют именно образы красоты святости» (М. М. Дунаев).

Брак Иоанна III с племянницей последнего византийского императора Софией Палеолог, заключённый в 1472 году, в смысле духовного преемства также воспринимался символично, но вскоре стало очевидным, что через брак царя с византийской царевной, воспитанной в униатском духе, обозначилась другая проблема: назревающая опасность католического влияния. «Это было началом русского западничества. Этот брак привёл скорее к сближению Московии с Итальянской современностью… Иван III имел несомненный вкус и склонность к Италии. Отсюда он вызывает мастеров обстраивать и перестраивать Кремль, и дворец, и соборы… Аристотеля Фиоравенти, Алевиза, Пьетро Солари» (Г.Флоровский).

С другой стороны, на почве, подготовленной в XIV веке движением стригольников, возникла тайная пропаганда знаменитой ереси «жидовствующих», привезённой в 1471 году в Новгород учёным евреем Схарией и обнаруженной достаточно неожиданно лишь в 1487 году новгородским архиепископом Геннадием. Жидовствующие соблазняли людей классическим сектантским способом, вызывая сомнения в правильности их исповедания веры, используя испорченные списки библейских текстов, а также, по свидетельству прп. Иосифа Волоцкого, прибегая к чернокнижию, колдовству, астрологии и другим оккультным знаниям.

Разрушительная для Православия как государственной религии Руси деятельность сектантов усугублялась неуловимым внедрением их в круги влиятельных людей в церковной и политической жизни. В отличие от еретиков эпохи Вселенских Соборов, жидовствующие не проповедовали свои идеи и убеждения открыто, а тайно вербовали себе сторонников не в среде простого народа, а во властных структурах государства. В числе покровителей ереси оказались приближённые Великого Князя. Сам же государь в силу духовного неведения, нечувствия в вопросах веры косвенно потворствовал тайной организации, по сути, возглавить управление Церковью. Официальное обличение ереси на Соборе 1490 года не положило конца смуте. Борьба с жидовствующими шла ещё полтора десятка лет, вплоть до Собора 1504 года, закончившегося казнью московских еретиков. В пресечении их деятельности и решении судьбы их главных прозелитов – немалая заслуга прп.Иосифа Волоцкого.

Противостояние католическому и еретическому прозелитизму побудило Церковь усилить свои позиции в области образовательной и переводческой деятельности, в иконописании. Трудами архиепископа Геннадия к концу XV века был сделан первый полный перевод Библии, появляется «Просветитель» прп. Иосифа Волоцкого – первая на Руси книга, отвечающая богословским запросам времени, излагающая православную догматику, полемическая против еретиков. Но помимо этого прямого, деятельного, полемического противостояния течениям, искажавшим православное вероучение, был и другой путь достижения тех же целей. Логика его проста: как зло входит в мир через человека, так и святость одного может послужить ко спасению многих. История Церкви – это прежде всего история святости. И один из путей всецелой самоотдачи в следовании за Христом – путь внутреннего самоуглублённого созерцательного подвига, отстаиваемый в те годы прп. Нилом Сорским и его последователями – «нестяжателями», – является в результате не менее действенным служением миру.

Наибольшие разногласия во мнениях историков вызывает период в жизни Дионисия, предшествовавший работе в Ферапонтовом монастыре, а также причины, побудившие его избрать в конце XV века местом своего пребывания не столицу, а север. Но если учитывать, что искусство выдающегося художника православной Руси такого масштаба, как Дионисий, неотделимо от его образа жизни, связанного с исповеданием веры, то в летописном молчании официальных придворных источников тех лет, бесспорно, прочитывается свидетельство цельности его пути, – пути именно к ферапонтовским росписям. Н.К. Голейзовский, обративший внимание на парадоксальный факт отсутствия в придворных летописных сводах сведений о крупных работах, выполненных Дионисием в Москве, не без оснований отмечает, что эта ускользнувшая от внимания историков тенденция имеет прямую связь с твёрдостью религиозных убеждений художника и его позицией по отношению к политике Ивана III в годы еретической смуты. «Думается, именно самостоятельность его поступков, независимость его суждений… в его отношениях с властями предопределили распространение негласного запрета на упоминание его имени…» Справедливо, в частности, предположение, что умалчивание имени Дионисия свидетельствует о том, что он, «по край ней мере в 1470 – 1480-х гг., не был придворным мастером Ивана III и не проживал в Москве», поэтому о его московском периоде «позаботились не кремлёвские историографы, а неведомый представитель ростовской архиепископской кафедры, чьи записки в XVI в. были включены в состав Софийской и Львовской летописи» (Н.К. Голейзовский).

Вне зависимости от того, была ли ферапонтовская работа в жизни художника последней и долго ли он прожил после неё, она обозначила в его судьбе тот момент, когда его личность вобрала в себя и с предельной силой художественного совершенства выразила самую суть духовных исканий эпохи. Именно на пути пересечения или гармоничного сочетания деятельного и созерцательного подвижничества возникают ферапонтовские росписи. В них в полной мере достигнуты художником та стройность, созерцательный покой, уравновешенность, столь высокое звучание, какие мы встречаем лишь отчасти в лучших образцах русской иконописи эпохи расцвета искусства, произведённого светом «умного делания». Понимание ответственности творческого служения, коим обладал Дионисий, было несовместимо с подчинением тем, кто определял в конце XV века внутреннюю политику Русского государства, среди которых были сторонники иконоборческой ереси. «…Он прежде всего был художником, иконописцем, а еретики отвергали иконы, глумились над ними, жгли» (Н. К. Голейзовский).

Появлению росписей, этапных для русского религиозного искусства, вдали от столицы предшествовал, таким образом, органичный для сознания художника, вполне осмысленный и последовательный уход в глубину богообщения. И как плод этого – достигнутая в ферапонтовских фресках соразмерность глубины духовного созерцания его художественному дару (И.А.Ильин).

Радостным восхвалением человеческой святости – «света мира» (Мф.5,14) и вершины, увенчивающей её, – Пресвятой Девы, «Богородицы и Матери Света», воодушевлено художественное богомыслие Дионисия. Откровение реальности, возникающее у Дионисия на грани встречи горнего и дольнего, является плодом принадлежности Божественному свету, в котором, по выражению отца Павла Флоренского, «всё просветлено, и всякая тьма от века побеждена, преодолена и просвещена».

Ферапонтовские фрески в художественном образе воплощают в высшей степени богословие нетварного Фаворского света. В светоносной силе дионисиевских образов – откровение преображённого мира. Это очевидный плод личного духовного подвига художника, соединённого с великим, дарованным ему Богом, талантом иконописания. Ферапонтовские росписи можно назвать высшей точкой развития искусства, произведённого светом «умного делания». На языке фрески они выявили усвоенный всем существом русской жизни многовековой опыт православной святоотеческой мысли, связанной с темой обожения.

На протяжении XX века о Дионисии накопилось немало исследований большей частью чуждых религиозной позиции самого художника, пониманию включённости его творческого акта в атмосферу православной жизни. Это принципиальное несоответствие не принималось во внимание, по сути, несколькими поколениями наших соотечественников.

Свет фресок Дионисия – откровение мира невидимого, результат встречи двух миров, то, что в богословии называется «связью с Первообразом». Связь же эта свидетельствует о том, что XV век дал нам удивительного художника, ставшего поистине чистым проводником Божественной благодати.

В наши дни, когда приобретение ремесленных навыков в иконописании подчас опережает развитие духовное, обращение к наследию Дионисия поможет понять истоки животворящей силы древнерусского иконописного искусства. Проект «Свет фресок Дионисия – миру», пожалуй, впервые за всё время существования фресок, позволяет широкой аудитории пристально всмотреться в дионисиевские образы, приобщиться к творческому наследию иконописца, ставшего оплотом самобытности Святой Руси, не подверженному возрожденческим влияниям. С другой стороны – более внимательное изучение того, что является эталоном высокого искусства, возможно, станет неким заслоном от хлынувшего на нас потока «испечённого» на скорую руку, а часто и вовсе внецерковного «новодела».

ФРЕСКИ ФЕРАПОНТОВА МОНАСТЫРЯ Дионисий

В одном из отдаленных районов Вологодской области, близ города Кириллова, находится древний монастырь, основанный в XIV веке московским монахом Ферапонтом. Более 600 лет назад возник он с небольших рубленых келий. Со временем к монастырю стали отходить окрестные земли. В монастырскую казну потекли денежки, на которые приобретались новые земли и деревни, а также приглашались мастера для строительства каменных крепостных стен, храмов и других зданий. Приобреталось и много книг: Ферапонтов монастырь завел огромную библиотеку, переписываемые по заказу книги рассылались отсюда по всей Руси.

В самом начале XVI века в стенах Ферапонтова монастыря появилась артель живописцев, расписавших храм Рождества Богородицы. Четыреста с лишним лет каменные стены терпеливо хранили краски фресок, надписи и память о мастерах, создавших их. Один из них — Дионисий, чье имя было прочитано учеными в начале XX века. По своему географическому расположению собор был путевым храмом. Во времена, когда с падением Константинополя устанавливался новый торговый путь в Российское государство, собор Рождества Богородицы в Ферапонтовом монастыре как раз и оказался на этом великом пути, проходившем через Белое море по Онеге и Шексне. Он был первым каменным собором на этом пути и был вполне пригоден для фресковой живописи. Находившийся на той же Онеге Каргополь был еще полностью рубленым городом, да и в Соловецком монастыре каменных церквей еще не было. Всю возложенную на них работу артель мастеров и подмастерьев (плотников, штукатуров, левкасчиков и др.) выполнила за два с небольшим года.

Иконография фресок Ферапонтова собора во многом не имеет прецедента в стенной росписи русских церквей. Никогда прежде, например, не встречалось изображение Иоанна Предтечи в жертвеннике, не было изображений Вселенских соборов и многого другого. Некоторые исследователи (в частности, Г. Чугунов) считают, что акафист Богородице впервые тоже появился в Ферапонтове. В греческих и южнославянских храмах изображалась обычно вся жизнь Марии, начиная от «Рождества Богородицы» и кончая ее «Успением». Акафист Богородице если и включался в роспись, то занимал обычно незначительное место где-нибудь в приделах храмов. Дионисий же создает роспись, прославляющую Марию, роспись, подобную песнопениям, какие слагали в ее честь. Конечно, Дионисий не самовольно ввел во фрески многие сюжеты, до него не изображавшиеся. Чтобы пойти на такой смелый шаг, он должен был видеть предшествующие росписи, а не только слышать о них, а видеть их он мог только на Афоне. Но решение многих евангельских сюжетов у Дионисия отличается и от афонских. Тогда еще не существовало строгих канонов, и Дионисий мог воспользоваться этим обстоятельством. Например, он самостоятельно пытался осмыслить некоторые положения христианства, в частности, о жизни Богоматери. То, что для предшествующих живописцев было основной целью, для Дионисия стало второстепенной. Главная задача для него — акафист Богородице, ее прославление, поэтому весь большой цикл росписей Рождественского храма представляется единым гимном: «Радуйся!».

Фрески, созданные Дионисием, следует рассматривать как неотъемлемую часть архитектуры самого Рождественского собора. Все его внутреннее пространство — от купола и до основания — заполнено сияющей живописью. Дионисий охотно отдается ярким впечатлениям жизни, он может упиваться пестрыми узорами драгоценной парчи, яркими красками заморских шелков, сиянием камней-самоцветов.

«Брак в Кане Галилейской», например, представляется ему радостным пиром. Соборы и башни, которые обрамляют многочисленные сцены росписи, напоминают зрителю архитектурные памятники Москвы и Владимира. Ритмическое построение сцен, движение фигур говорят о наблюдательности и гениальном мастерстве художника, а жизненные впечатления Дионисий всегда переводит в область прекрасной и возвышенной поэзии. Даже самые обыденные персонажи — слуги, наполняющие сосуды вином, или слепые нищие, питающиеся жалким подаянием, — на фресках приобретают особое благородство и достоинство.

В центре собора, в куполе, изображен Христос-Вседержитель.

По мнению многих исследователей, этот образ напоминает «Панто кратора» из Софийского собора в Новгороде, однако связь эта ощущается чисто внешне — в расположении рук и Евангелия. Сущность ферапонтова Христа-Вседержителя сильно отличается от новгородского. В Ферапонтове у Христа-Вседержителя нет той грозной и непреклонной воли, как у новгородского Пантократора.

На северной стороне собора на троне сидит Богородица, окруженная архангелами, а у подножия трона теснятся толпы смертных, воспевающих «Царицу мира». На южной стороне — сонмы певцов славят Марию, как во чреве носившую избавление пленным».

На западной стороне вместо более привычного для южнославянских храмов «Успения» изображена композиция «Страшного суда», в которой Мария прославляется как заступница всего рода человеческого. В восточном люнете храма Богородица изображена в чисто русском, национальном духе — как покровительница и защитница Русского государства. Она стоит с «покровом» в руках на фоне стен древнего Владимира, бывшего в те годы символом религиозного и политического единства Руси. Окружают Марию уже не певцы и не святые, а русские люди.

Собор был расписан Дионисием и его товарищами не только внутри, но отчасти и снаружи. На западном фасаде хорошо сохранилась фреска, которая встречала входящего в храм и давала нужное направление его мыслям и чувствам (позже в этой части собора была выстроена паперть, и роспись оказалась внутри храма).

Роспись посвящена Рождеству Богородицы и состоит из трех поясов: верхний — деисус, средний — сцены «Рождества Богородицы» и «Ласкание Марии Иоакимом и Анной», нижний — архангелы. Справа от портала изображен Гавриил, держащий в руках свиток, на котором написано «Ангел Господень написует имена входящих в храм».

Портальная фреска — это своего рода прелюдия к росписи собора, потому что акафист Богородице начинается именно здесь. До Дионисия другие художники сюжет «Рождества Богородицы» трактовали как чисто семейную сцену в доме Иоакима и Анны — родителей Марии. Дионисий тоже оставил жанровые подробности, продиктованные самим содержанием росписи, и в то же время его фрески резко отличаются от работ его предшественников. В среднем ярусе росписей Дионисий поместил не сцены из жизни Марии, а иллюстрации к двадцати четырем песням акафиста Богородице. Здесь художник меньше всего был связан канонами, и из-под его кисти вышли изображения совершенно самобытные. Он не стал показывать бурные движения души человеческой, художника влечет к размышлениям, к оригинальному толкованию традиционных евангельских тем.

Вот, например, Анна и престарелый Иоаким, узнавший, что его жена ждет младенца. Обычно эту сцену другие мастера изображали как полную драматических объяснений Иосиф устремлялся к жене, и Анна отвечала ему не менее выразительной жестикуляцией. У Дионисия даже похожего ничего нет. Его Иоаким уже знает о «непорочном» зачатии, он благоговейно склоняется перед новорожденной Марией, протягивая ей руку и повторяя жест, обычный для «предстояний». Анна на фреске Дионисия не делает попытки встать, не тянется к еде. Исполненная достоинства и смиренной благодати, она сидит на ложе, и женщина, стоящая за ложем, не только не помогает Анне подняться, но не смеет даже коснуться покрова той, что родила будущую мать Христа. Женщина справа от ложа не просто протягивает Анне чашу с едой, а торжественно подносит ее. И эта золотая чаша, получая особое смысловое значение, становится центром всей композиции. Дионисий показывает зрителю, что перед ним не обычная житейская суета, сопровождающая рождение ребенка, а свершение священного таинства.

Образы всех персонажей из жизни Марии исполнены Дионисием необычайной душевной деликатности. Движения их плавные, жесты только намечены, но не завершены, участники многих сцен лишь обозначают касание, но не касаются друг друга. Это относится, например, к сцене «Купание Марии». Композиционный центр этой части фрески — золотая купель. Женщины, купающие новорожденную, не смеют коснуться ее, а та, что принесла Анне подарок, держит его бережно, как сосуд с благовониями.

Исследователи отмечали, что мягкие закругленные контуры одной формы повторяются в другой, все фигуры написаны легко и живописно, как будто они лишены веса и парят над землей. Фрески собора отличаются нежностью, приглушенностью и высветленностью красок, мягкостью цветовых переходов, в них отсутствуют контрасты и резкие сопоставления. Специалисты (правда, не все) считают, что при росписи собора Рождества Богородицы Дионисий сознательно «заменил» красный тон розовым или бледно-малиновым, зеленый — светло-зеленым, желтый — соломенно-желтым, синий — бирюзовым, поэтому его краски почти утратили силу и мужественность, присущие его произведениям более раннего периода.

В своде юго-западного столпа Рождественского собора есть композиция, изображающая Иисуса Христа и московских митрополитов Петра и Алексея. Под ними, около водоема, стоят седой старик, пожилая женщина и два юноши. Знаток старины С.С. Чураков выдвинул гипотезу, что водоем символизирует источник «божьих щедрот», а получающие их люди составляют одну семью — муж, жена и их сыновья. Может быть, Дионисий здесь и изобразил себя и свою семью, ведь в Ферапонтове вместе с ним работали два его сына — Владимир и Феодосий.

С. С. Чураков считает, что реальные люди введены Дионисием и в другую композицию. Так, в сцене «Страшного суда» среди фрязинов (иноземцев) художник изобразил итальянского зодчего Аристотеля Фиораванти, построившего в Кремле Успенский собор. И действительно, этот портрет очень выразителен: голова изображенного несколько откинута назад, большой лоб, нос с характерной горбинкой, карие глаза, бритое лицо, лысый череп. Перед зрителем предстает человек немолодой, независимый, умудренный опытом и знаниями, не преклоняющийся даже перед властелинами. Пока это только еще гипотеза, на которую, возможно, дадут ответ будущие исследования.

Статья написана по материалам сайтов: www.dionisy.com, www.dionisy.ru, historylib.org.

»

Помогла статья? Оцените её
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Загрузка...
Добавить комментарий

Adblock detector